Мне задают некоторые вопросы о моей национальности, гражданстве, эмиграции… Расскажу еще немного о себе – кто я и кто мои предки. Как-то давно я уже об этом рассказывал немного, но, наверное стоит повториться, если вопросы еще возникают.

Я родился в городе-герое Одессе в 1962 году в семье рабочих. Мои родители – оба русские из разных концов нашей (бывшей) необъятной страны. Встретились и поженились они в Киеве. Отец тогда заканчивал ремесленное училище (был он москалем, служил в рядах НКВД, был уже тогда членом КПСС). Мать заканчивала рабфак на заводе им. Карла Маркса. Вскоре под влиянием отца тоже вступила в ряды КПСС. Поженились они в далеком 1956 году. И по распределению, и по зову сердца переехали жить в Одессу. Поселили их в Землянке – отец нес службу в колонии, был назначен комиссаром и получил чин лейтенанта НКВД (точнее в те годы это было уже МГБ и подразделение внутренних войск). Мама стала бригадиром на кондитерской фабрике им. Розы Люксембург. Оба имели среднее специальное образование. Техникум, если точнее. То есть я родился в семье рабочих. И членов партии. Ввиду того, что мои двое старших – брат и сестра – не выжили (умерли, не достигнув и возраста двух лет), мать рожала меня уже по тем временам «старушкой». И как и всем, тогда ей тоже промыли мозги о том, что это евреи виноваты – был тогда раскрыт заговор врачей, и она, будучи верным ленинцем-сталинцем свято верила, что да – евреи истребляли ее могучую Советскую Армию и душили в зародыше ее детей. А отец этих самых евреев как раз по колониям и расселял.

Меня крестили на 56-ой день. Говорят, я орал, не прекращая до самого момента крещения. Мои крестные родители тоже были членами КПСС, но из селян и… с Украины. Крестная мама родом из села Песчаны Балтского района Одесской области. Она работала на кондитерской фабрике. А мой крестный отец – из Овидиопольского Района – служил вместе с отцом. Нашу семью называли КАЦАПАМИ. В шутку, конечно, бо жили мы одной дружной семьей и даже не знали, какие бывают эти самые евреи.

Пацанятами мы жили, как все в любом советском дворе – бегали, играли, хвастались своими поделками – что-то строили, что-то мастерили, играли в войнушки, строгали автоматики детские. Мне повезло – у меня был Старший Брат. Вообще-то он не родной брат, а двоюродный, но жил с нами, как родной. Был он от рождения глухонемой. Родом из Белоруссии, где не было вообще школ для глухонемых, а вот в Одессе была и очень известная по тем временам. С детства я владел свободно азбукой жестов и для меня иметь взрослого умного сильного старшего брата всегда было почетно. Он научил меня очень многому. Его именем был назван мой родной младший брат – когда я узнал, что да, такое возможно: если есть Толик-старший (двоюродный), значит будет и Толик-младший – родной брат.
Первого друга своего детства, еврея по национальности (тогда все это было очень странно – мы понятия не имели, кто они такие, эти евреи, и изрядно побаивались: а вдруг и нашу кровь будут они пить) я узнал лет в 10-12. Я на все лето уходил в пионерский лагерь, где и познакомился с закадычным теперь моим дружком Толиком Кацем = Анатолием Кацем, или теперь Анатолием Аркадиевичем Праудиным – сыном режиссера рижского драм. театра Аркадия Каца. Его тоже все те самые годы на все лето отдавали в тот же самый пионерский лагерь «Космос» на 8-й станции Большого Фонтана, и мы, в общем, хорошо проводили время вместе. О том, что он еврей, я узнал, наверное, только на третий год нашего знакомства. И признался он в этом сам. Никогда не забуду, как он это с горечью в голосе сказал…

У моих старшего брата, младшего братика и моего дружка-еврея было одно общее – все они были Толиками. А я – Андрей. Кличка моя была Андрей Биба, иногда, если хотели обидеть, звали «жирный» – был я детиной не по годам здоровым, очень габаритным, хорошо откормленным по тем, в общем-то, голодным временам.

В свои 14 лет я по своей воле пошел учиться в Школу второй ступени. Называлась она тогда Одесская общеобразовательная средняя специальная политехническая школа №116 с производственным обучением.

Что это такое и как это пояснить?.. Наверное, придется скопипастить кое-что:

В 1960 году в канун великих космических открытий в Одессе на улице Карла Либкнехта эта школа уже была, некоторые выпускники ее уже имели допуск и почетный статус невыездных.

Среди плеяды нобелевских или засекреченных великих мира сего, строивших Великую Железную Стену из стратегических ракет и бомб, коим нужны были реакторы, ускорители, полигоны, подопытные озера и чуть ли не планеты, был один, просивший вроде бы скромно. Самому для работы требовались бумага с карандашом (теоретическая математика), а от Империи — всего-то несколько трехэтажных домишек и совсем не профессорских — учительских ставок. Специальные физико-математические школы для одаренных, изысканных по просторам СССР детей. Академик А.Н. Колмогоров. Я, честно говоря, очень мало знаю об этом человеке.
Но деяния его испытал на себе: я учился в 116-й школе.

Вместо интерната на несколько десятков особо одаренных (каковой был при МГУ) — школа на 500 человек (только старшие классы) прибрала всех восьмиклассников из микрорайона, выучивала автослесарей и радиомонтажников — как ПТУ, пионервожатых — как лицей и, между тем, имела пару классов физических и математических, олицетворяющих собственно колмогоровщину. Из стошестнатиков состояло не менее половины одесских КВН-команд, в том числе сборных КВН США и Израиля, знатоков, чтогдекогдашников и брейнринговцев. Но это только телевизионная вершина айсберга. Сколько докторов и кандидатов рассеяны по архипелагу ВПК и академической науки!..
Как и прочие колмогоровщины, 116-я школа была убежищем, заповедником, анклавом. Схема, точно описанная Стругацкими в «Гадких лебедях»: коли господа генералы хотят кадров для создания нового оружия, то извольте разрешить иметь остров непуганых вольнодумцев, ибо невольнодумающие ничего нового не создадут.

Нас – таких же, как я – вольнодумцев «всего» 4000 человек. Школа просуществовала с 1960 по 1980 год = 20 лет и выпускала в среднем 200 передовых вольнодумцев в год. Три тысячи из нас живет сегодня за пределами бывшего СССР.

Немножечко еще скопипастю о своих «тогдашних» достижениях, свидетелем которых я не просто был, а сам в этом во всем я (простой советский ребенок из рабочей семьи), можно сказать, варился и закалялся, перед тем, как стать Молодым Строителем Светлого Будущего = дипломированным инженером промышленной электроники = выпускником Московского Высшего Технического Училища им. Николая Эрнестовича Баумана.

Начиналось с малого: здесь можно было критиковать учителей. Публично: в стенгазетах, радиопередачах, сценках, спектаклях, что и делалось в большом количестве. Занятия были в одну смену, до двух часов, но по суете в коридорах отметить это время было непросто: бесчисленные факультативы, кружки, клубы, советы самоуправления, театры, редакции и… буфет, работавший, бывало, до десяти часов вечера. В школу можно было приходить на всю реальную жизнь, только ночевать дома. После блестящих уроков (половина выпускников физматклассов поступала в МФТИ, МИФИ и т.п.) начиналась вторая половина жизни.

Здесь передавались из рук в руки Мандельштам, Бродский, Пастернак, Солженицын и Булгаков вперемежку с так же дефицитными тогда книгами о технике секса. Здесь пелись и проигрывались Высоцкий, «Битлз», Ким, Галич, «Роллинг стоунз» и «Машина времени». Здесь сочинялись, читались, писались в стенгазетах и пелись собственные стихи, от любовной лирики до политических памфлетов, от эпиграмм до нецензурных частушек. Каждую субботу в школе проходили театрализованные вечера с дискотекой… да нет, не «диско-», а с живыми школьными и приглашенными рок-ансамблями — в то время, когда рок еще был полуподпольным искусством. Физматвундеркинды неотличимо от автослесарей курили в туалетах, пили дешевый портвейн за углом, расходились в обнимку с девочками и делились друг с другом скромным интимным опытом. Наркотики прямо в школе, конечно, не продавали (тоталитаризм же был), но Приморский бульвар, где и поныне легко найти травку, был неподалеку. Пробовали — не нравилось. Сходились во мнении, что лучше уж выпить сто грамм. А еще лучше: школа сама была мощным наркотиком, только духовным, а не физиологическим.

Понятное дело, что школа состояла из вольнодумцев по большей части еврейской национальности. Я же был ну никак не из их числа, разве что шнобель у меня был и остается знатный – породистый, внушительно заметный и запоминающийся.
На этой старенькой фотографии 1977 года я второй справа в первом сидячем ряду. Это мы в Доме творчества в Переделкино. Встречали Новый Год с поэтами Николаем Доризо и Эдуардом Асадовым…

Именно за все вышеописанное и разогнали этот очень необычный анклав в 1980 году. И я разгонял в том числе. Ввиду того, что моя биография была чрезвычайно «чистой», а мозги были промыты и отшлифованы коммунистической моралью, я по своей идеалистической молодой тупости рвался в лидеры. Еще тогда я уже был готов к номенклатурной карьере. Еще в этой самой школе вольнодумцев я верил, что можно стать коммунистом-идеалистом и сделать все так, как нам прививали наши учителя. То есть парадокс – я, будучи очень идеалистически нацеленным на успех и победы коммунизма, не будучи евреем, шел в фарватере идеалов Коммунистического Интернационала. Моя общественная должность и мое положение были чрезвычайно высокими: я был лидером местного Комитета Комсомола в организации из более чем 500 школьников. Нам по штату был положен освобожденный секретарь. Я был первый зам. по самым Организационным Вопросам. А значит – человек, принимавший решения. Мы жили в особом мирке. А посему все те, кто еще в 1977 году бежали из тогдашнего реального СССР – наши друзья и единомышленники – подлежали публичному осуждению, осмеянию и привинчиванию к позорному столбу.

Я поначалу отказывался, но потом, когда машина меня-таки придавила посильнее, и мои родители – члены КПСС по тем временам с солидным стажем – пояснили мне, что «врагам советского народа тут не место», я ставил на голосование решения об исключении бывшего товарища Аркадия Вайсмана, бывшего товарища Семена Чижика, бывшей комсомолки Жанны Богданович и так далее из рядов ВЛКСМ и снятию их наградных дипломов с нашей школьной Доски почета…

Наверное, и поэтому чувствую я себя очень паскудно, когда поднимается этот самый национальный вопрос. Особенно теперь, когда меня такие же, как я сам тогда, обвиняют именно в том, в чем я (по дурости) обвинял совершенно ни в чем не повинных людей. И это действительно моя кара, которую я действительно заслужил и по самые медебейцеры получаю от всех таких товарищей. Ну… что заслужил, то заслужил – должен покаяться.

Уже здесь в США я познакомился с одной из девчонок, которую исключили из комсомола в другой такой же одесской средней школе. Исключили «по национальному вопросу» в те же самые годы, о которых я рассказывал. Она до сих пор помнит этот позор, как еще вчерашние ее друзья и подруги (читаем – А. Веггеры) чуть ли не плевали ей в спину и не вычеркивали ее имя со всех фоток, стенгазет и досок почета. Она мне рассказала, что очень хорошо помнит, как она плакала на собрании, когда ее исключали из рядов членов ВЛКСМ. Она совершенно не заслужила этих страшных слов, которые «мы» ей тогда говорили. У нее было все – и не осталось ничего. Она никогда не поедет в Одессу и никогда уже не будет ничего делать для «той» страны. Вот в чем пичалька… Я же = совершенно другое дело.

Продолжение следует…